Vitamins, Supplements, Sport Nutrition & Natural Health Products

ВЕРНИТЕ, ЛЮДИ, РОДИНУ СВОЮ

В начале самом диалог о родине с Анастасией мне непонятен был. Её суждения вначале даже ненормаль­ными казались. Но потом... Я и сейчас о них невольно вспоминаю. Вспоминаю, как на вопрос, что делать надо, чтобы ни межпланетных, ни земных войн не было у нас? Бандитов не было, и дети чтоб здоровыми, счастливыми рождались? Она ответила:

— Всем людям надо посоветовать, Владимир: “Вер­ните, люди, родину свою”.

— “Верните Родину” — ты, может быть, ошиблась, так сказав, Анастасия, есть родина у всех, просто не все на родине живут. Не родину вернуть — самим на родину при­ехать нужно — ты так сказать хотела?

— Владимир, не ошиблась я. Нет родины совсем у большинства людей сейчас живущих на планете.

— Ну, как же — нет. У россиян — Россия родина, у англичан — Англия. Все ж где-то родились, и, значит, родиною называться будет та страна, где человек рождён.

— Считаешь ты, что родину свою границей, кем-то обусловленною, нужно мерять?

— А чем ещё? Так принято. У всех государств границы имеются.

— Но если б не было границ, тогда чем свою родину ты обусловить мог?

— Тем местом, где родился, городом или селом, а мо­жет, вся земля была б тогда Родиной для всех.

— Могла б и вся Земля быть Родиной для каждого, живущего на ней, и всё вселенское ласкать могло бы че­ловека, но для того соединить все планы бытия в единую необходимо точку. Ту точку родиной назвать своей, в ней сотворить собой любви пространство, всё лучшее вселен­ское соприкасаться будет с ним. С пространством Роди­ны твоим. Собою через эту точку Вселенную ты будешь ощущать. Непревзойдённой силой обладать. В мирах дру­гих об этом будут знать. Тебе служить всё будет как Бог, создатель наш, того хотел.

— Ты лучше по-простому говори, Анастасия, я ничего не понял про планы бытия, как их соединить. Про точку, что я родиной своей могу назвать.

— Тогда с рожденья разговор нам нужно начинать.

— Ну, пусть с рожденья. Только ты не просто говори, а с толком для сегодняшнего дня. Ну, например, как ви­дишь ты, как себе представляешь зарождение семьи, рож­дение и воспитание детей в условиях сегодняшнего дня. И чтобы дети все счастливыми рождались. Такую можешь ты построить схему иль нарисовать картину?

— Смогу.

— Так говори. Но только не про жизнь в лесу да про науку образности непонятную. Никто о ней не знает, толь­ко ты...

Я не смог договорить фразу. В голове как будто не один, а множество бурным потоком вопросов понеслись. И главные: “Почему мне стало интересно знать, что ска­жет мне про нашу жизнь таёжная отшельница? Откуда она знает не только внешние детали нашей жизни, но и внутренние переживания многих людей? Какие возмож­ности у этой непонятной наук” образности?” Не мог си­деть. Встал, начал взад-вперёд ходить. Чтоб успокоиться и чтоб невероятность осознать, понять, стал рассуждать:

“Вот сидит под кедром спокойная молодая женщина. То не спеша по траве рукой проведёт, то внимательно на букашку какую-то смотрит, по её руке ползущую, то за­ду мается ненадолго. Сидит в тайге, вдалеке от бурной жиз­ни городов и стран. От войн и перипетий всяческих ци­вилизованных миров. Но что, если она в совершенстве знает эту науку образности? Что, если она с её помощью может влиять на людей? Оказывать более сильное влия­ние на общество, чем правительства, парламенты и мно­жество духовных конфессий? Невероятно! Фантастично, но... Есть реальные, конкретные факты, свидетельствую­щие об этом. Невероятные факты! Но они существуют в реальности.

Она научила меня за короткий срок писать книги. На это ей потребовалось всего три дня. Это она сыпет и сыпет непрерывным потоком информацию. Невероятно, но факт. Книги без рекламы с лёгкостью пересекают грани­цы городов и стран. В книгах её образ. Этот образ неве­домо как влияет на людей, вызывает в них творческий порыв. Тысячи поэтических строк, сотни песен бардов по­священы её образу. И она об этом прекрасно знала! Ещё в первой книге я приводил её высказывания на этот счёт. Тогда ещё ничего не было. Тогда её слова казались неве­роятным бредом, фантастикой. Но всё произошло точно так, как она сказала. И сейчас, когда я пишу эти строки, произошли ещё невероятные события.

Издательством “Проф-Пресс” в июле 1999 года выпу­щен сборник в пятьсот страниц с письмами и стихами читателей. Сборник выпущен в июле месяце, считаю­щемся для книготорговцев “мёртвым сезоном”. Проис­ходит невероятное: пятнадцатитысячный тираж раскупа­ется за один месяц.

Выпускается ещё пятнадцать тысяч, но и они тут же раскупаются. Это событие не так зрелищно для сенсаций, преподносимых прессой, оно вообще выходит за рамки представлений о сенсациях необычностью стоящих за ним выводов. В эти выводы трудно поверить. Трудно пове­рить, что образ Анастасии меняет сознание общества.

Читающие испытывают потребность к действию. Люди в России и за её пределами самостоятельно орга­низовывают читательские клубы и центры, называя их её именем.

Новосибирский завод медицинских препаратов выпус­кает кедровое масло, о котором она говорила. В неболь­шой деревеньке Новосибирской области местные жители восстанавливают оборудование, стремятся получать це­лебное масло по её технологии, им помогают из города.

Но это она говорила, что возродятся сибирские сёла, что к родителям начнут возвращаться дети.

Она перенаправляет поток паломников от заморских святынь к родным. Только за два последних года доль­мены в окрестностях Геленджика, о которых она расска­зала, посетило более пятидесяти тысяч её читателей. Вок­руг забытых ранее святынь сейчас высаживают люди цветы и сады. В разных городах высаживают кедры и дру­гие растения по её методу.

Постановлением главы администрации Томской об­ласти учреждено предприятие “Сибирские дикоросы”. Ими отправлено в Москву четыре тысячи саженцев кед­ра.

О ней говорят учёные. Это её образ живой самодов­леющей субстанцией уже парит над Россией. Но только ли над Россией?

Женщины в Казахстане собирают деньги на съёмку фильма об Анастасии; Надо же, казахские женщины хо­тят, чтоб был фильм о сибирской отшельнице!

Это её образ начинает куда-то вести людей. Куда? Ка­кой силой? Кто ей помогает? Возможно, она сама обла­дает какой-то невероятной, неведомой ранее силой. Но почему она по-прежнему остаётся на своей полянке, по-прежнему возится с какими-то букашками?

Пока умники рассуждают, существует она вообще или не существует, она просто действует. Проявления её дей­ствий можно видеть, трогать, пробовать на вкус. Что оз­начает эта наука образности?

Эти мысли тогда, в тайге, немного пугали. Хотелось быстрее опровергнуть или утвердиться в них, но рядом только она, спросить можно только у неё.

Сейчас спрошу... Она не способна солгать... Сейчас спрошу.

—Анастасия, скажи... Скажи, ты науку образности знаешь в совершенстве? Ты обладаешь знаниями древних тех жрецов?

С волнением я ждал её ответа, но без волнения спо­койный голос отвечал:

— Я знаю то, что праотец мой тем жрецам препода­вал. И то, чего сказать отцу жрецы не дали. И новое ещё сама познать, почувствовать стремилась.

— Теперь я понял! Я предполагал! Науку образности лучше всех познала ты. И ты перед людьми предстала, сама свой образ сотворив. Для многих ты богиня, добрая лесная фея, мессия. Так в письмах пишут о тебе читатели. Мне говорила, будто бы гордыня, самость — грех боль­шой, что искренне я должен всё писать. И я предстал пред всеми недоделком, но ты сама при этом выше всех пре­вознеслась, и то, что будет так, заранее сама об этом знала.

— Владимир, ничего перед тобой я не скрывала. Анастасия поднялась с травы, напротив меня встала, руки опущены, в глаза глядит и продолжает: — Мой об­раз лишь сейчас не каждому понятен. Но образ тот, дру­гой, когда перед людьми предстанет, останется и мой. Похож мой образ будет на уборщицу, которая лишь пау­тину с главного снимает.

— Какую паутину? Скажи ясней, Анастасия, ещё что хочешь сотворить?

— Перед людьми хочу я образ Бога оживить. Его ве­ликую мечту для каждого понятной сделать. Его стрем­ления в любви каждый живущий сможет чувствовать. Сегодня в этой жизни сможет стать счастливым человек. Дети сегодняшних людей все будут жить в Его Раю. Я не одна. Ты не один. И рай предстанет общим сотвореньем.

— Постой, постой. Теперь я понимаю, твои слова пе­реломают многие ученья. Их авторы, последователи, набросятся не только на тебя, но и меня обхают. А мне зачем эти проблемы? Не буду я писать всё, что о Боге скажешь.

— Владимир, испугался ты лишь предстоящей непо­нятно с кем борьбы.

— Да, всё понятно мне. Обрушатся все те, кто разные конфессии возглавляют. Своих фанатов-последователей на меня будут натравливать.

— Не их — себя боишься ты, Владимир. Стыдишься сам предстать пред Богом. Не веришь в новый образ жиз­ни свой. Считаешь, что не сможешь измениться.

— Причём здесь я? Тебе твержу о священнослужите­лях. И так уже многие из них на твои высказывания реа­гируют.

— И что же говорят они тебе?

— По-разному говорят. Некоторые нехорошо отзыва­ются, некоторые наоборот, один священник православ­ный с Украины со своими прихожанами ко мне приез­жал, чтобы твои высказывания поддержать. Но он сель­ский священник.

— И что же из того, что сельским был приехавший к тебе священник?

— А то, что есть ещё другие, высокопоставленные. Им все подчиняются. Всё от них зависит.

— Но ведь и те, высокопоставленные, как о них ты го­воришь, когда-то тоже в маленьких церквях служили.

— Неважно это. Всё равно писать не буду, пока хоть кто-нибудь из руководства серьёзного храма... Да что я говорю, ты ведь сама всё можешь наперёд сказать. Вот и скажи, кто будет противостоять, а кто тебе поможет. Да и найдётся ли хоть кто-нибудь, кто станет помогать?

— Какого же священник ранга тебя может убедить смелее быть, Владимир?

— Не ниже настоятеля или епископа ты можешь мне назвать кого-нибудь?

Лишь на мгновение задумалась она, как будто вгля­дываясь и во время, и в пространство сразу.

И прозвучал ответ невероятный:

—Уже помог, по-новому сказав слова о Боге, римский папа Павел Иоанн, — ответила Анастасия, — образ Христа и Мухамеда соединят в пространстве энергии свои, в единое сольются с ними образы другие. Ещё зем­ной найдётся православный патриарх, и почитаемым в веках им сказанное будет. Но будет главным среди всех, внешне простых людей порывы вдохновенные. Тебе зем­ной их статус важен, но ведь всего на свете истина важ­ней.

И замолчала, опустив глаза, Анастасия, как будто что-то вдруг обидело её. Как будто ком к горлу подкатил, его она сглотнула и вздохнула. Потом добавила:

— Прости, коль непонятно для твоей души я изъяс­няюсь. Пока не получается, но постараюсь я понятней быть, только ты людям расскажи...

— О чём?

— О том, что закрывать от них тысячелетьями стре­мятся. О том, что каждый в одно мгновенье может в пер­возданный сад Создателя войти и с ним вершить совмес­тные прекрасные творенья.

Я чувствовал, как нарастает в ней волненье. И сам стал почему-то волноваться и сказал:

— Ты не волнуйся, говори, Анастасия, я, может быть, смогу понять и написать.

А в том, что дальше поведала она, была предельная конкретность, простота. Уже потом, анализируя и вспо­миная её слова, стал понимать, — какой-то есть, быть может, и немалый смысл в её словах: “Верните, люди, Родину свою”. А тогда, в лесу, переспросил Анастасию:

— Я понял, как всё это будет происходить. Я понял, если ты с лёгкостью способна производить картины из жизни тысячелетней давности, то, значит, тебе известны все учения, трактаты и ты откроешь людям их?

— Известны мне ученья, что в людях поклоненья вы­зывали.

— Все?

— Да, все.

— И веды сможешь полностью перевести?

— Могу. Только к чему на это тратить время?

— Но разве ты не хочешь, чтобы человечество узнало древнейшие учения? Ты мне о них расскажешь, я в книжке напишу.

— И что потом? Что с человечеством в итоге будет, как считаешь?

— Как что? Мудрее оно станет.

— Владимир, вся как раз уловка тёмных в том, что множеством учений они стремятся главное от человека скрыть. Часть истины, лишь для ума преподнося в трак­татах, от главного старательно уводят.

— А почему ж тогда тех, кто ученья преподносит, люди называют мудрецами?

— Владимир, если позволишь мне, я притчу расскажу тебе. Ту притчу, что ещё тысячелетие назад в укромном месте шепотом друг другу передавали мудрецы. Много веков никто её не слышал.

— Расскажи, если считаешь, что притча может что-то пояснить.